Присоединились к большинству… Устные рассказы Леонида Хаита, занесённые на бумагу - Леонид Хаит

Безусловно, лучшим произведением Багрицкого является его поэма «Дума про Опанаса». После неё он уже ничего стоящего не написал. Более того, пытался злодеяния своего времени окутать романтической дымкой.

И чтобы окончить тему Багрицкого, я вспоминаю его поэму «Февраль».

Сначала в этой поэме идёт речь о неразделённой любви поэта: мальчик-солдат влюбляется в красавицу гимназистку.

…Как я, рожденный от иудея,Обрезанный на седьмые сутки,Стал птицеловом – я сам не знаю!

И вот пришла революция. Мальчик вырос, стал во главе отряда матросов.

…Я много дал бы, чтобы мой пращурВ длиннополом халате и лисьей шапке,Из-под которой серой спиральюСпадают пейсы и перхоть тучейВзлетает над бородой квадратной…Чтоб этот пращур признал потомкаВ детине, стоящем подобно башнеНад летящими фарами и штыкамиГрузовика, потрясшего полночь…

В 1954 году на обсуждении в поэтической секции стихов Бориса Слуцкого Михаил Светлов сказал: «Однажды в Брюсовском институте к нам подошёл обрюзгший седой человек и попросил послушать его стихи. Через три строфы мы поняли, что он пишет лучше всех нас. Это был Багрицкий». То же я говорю о Слуцком.

Между прочим, Слуцкий боготворил Багрицкого как поэта. Но сколь различен их взгляд на самих себя.

После демобилизации, ещё не сбросив шинель, только присматриваясь к мирной жизни, Слуцкий написал стихи «Национальная особенность», которые завершил и переписал много позже.

Я даже не набрался,Когда домой вернулся:Такая наша раса —И минусы и плюсы.Я даже не набрался,Когда домой добрался.Хотя совсем собрался:Такая наша раса.

Пока все пили, пили,Я думал, думал, думал,Я думал: или – или.Опять загнали в угол.Вот я из части убыл,Вот я до дому прибыл.Опять загнали в угол:С меня какая прибыль?

Какой-то хмырь ледащийСказал о дне грядущем,Что путь мой настоящий —В эстраде быть ведущим.Или в торговле – завом,Или в аптеке – замом.Да, в угол был я загнан,Но не погиб, не запил.

И вот за века четверть,В борьбе, в огоне, в аврале,Меня не взяли черти,Как бы они ни брали.Я уцелел.Я одолел.Я – к старости – повеселел.

В упомянутой уже книге Илья Эренбург, вспоминая о Слуцком, пишет: «…Никогда прежде я не думал, что смогу разговаривать с человеком, который на тридцать лет моложе меня, как со своим сверстником».

Всё никак не оторвусь от сравнения Слуцкого и Багрицкого.

И тот и другой часто объяснялись в любви к русской литературе.

Багрицкий писал:

Я мстил за Пушкина под Перекопом,Я Пушкина через Урал пронёс,Я с Пушкиным шатался по окопам,Покрытый вшами, голоден и бос.

Нетрудно заметить, что стихи эти слабы и плоски. Пушкин к политике не приспосабливается. К тому же ни под Перекопом, ни на Урале, ни даже просто в окопах Багрицкий никогда не был. Это всё не из его жизни, а просто не очень искренняя романтическая риторика.

А теперь Слуцкий:

Романы из школьной программы,На ваших страницах гощу.Я все лагеря и погромыЗа эти романы прощу.Не курский, не псковский, не тульский,Не лезущий в вашу родню,Ваш пламень – неяркий и тусклый —Я всё-таки в сердце храню.

Не молью побитая совесть,А Пушкина твёрдая повесть,А Чехова честный рассказМеня удержали не раз.

А если я струсил и сдался,А если пошёл на обман,Я, значит, не крепко держалсяЗа старый и добрый роман.

Вы родина самым безродным,Вы самым бездомным нора.И вашим листкам благороднымКричу троекратно «ура!»

С пролога и до эпилогаВы мне и нора и берлога,И, кроме старинных томов,Иных мне не надо домов.

На эту тему стихов у Бориса множество.

А эти могучие, ритмически точные в его стихе «Когда русская проза пошла в лагеря»:

А хорей мне за пайкуЗаказывал вор,Чтобы песня была потягучей,Чтобы длинной была,Как ночной разговор,Как Печора и Лена – текучей…

Слуцкий умирал тяжело, долго. Никого не хотел видеть. Терял память, сознание. Совсем не так, как недавно умер Бродский – во сне, что, впрочем, оспаривает В. Соловьёв.

Однажды мы, не сговариваясь, прибежали к Лёве Лившицу. В этот день он возвратился в Харьков, домой, после лагерного срока. Было это в 1954 году. Лёву мы не застали. К дверям была приколота записка: «Скоро буду», написанная хорошо нам знакомым Лёвиным почерком.

Мы сели на ступеньки перед домом и долго говорили о Лёве, о его «стукачах», которых мы тоже хорошо знали. Их имена были довольно скоро расшифрованы.

О Лёве рассказ отдельный. Он был моим ближайшим другом. Он был моим учителем. Это он посвятил меня в русскую, да и в мировую литературу. Научил любить её, передал свою влюблённость в Салтыкова-Шедрина и Бабеля. Драматургия первого была темой его диссертации, а творчество Бабеля – незавершённой книгой. К его написанной вместе с Зельдовичем двухтомной хрестоматии критических материалов я постоянно обращаюсь и по сей день. Хранится у меня и весь Лёвин литературный архив. Не преувеличивая, могу смело сказать, что я вспоминаю о нём постоянно.

Когда я поступил учиться в юридический институт и сдал экзамены за первый курс, передо мной возник вопрос, где найти себе работу. Папа болел, жили мы очень тяжело, мама всецело была занята папиными болезнями. Не помню уже, кто помог мне устроиться на работу уполномоченным Бюро пропаганды Харьковского отделения Союза писателей. Руководил этим бюро писатель-фронтовик, бывший танкист Иван Плахтин. Задача моя состояла в том, чтобы организовывать выступления писателей и литераторов перед читателями. Время было тяжёлое. В деньгах нуждался не только я, но и сами писатели. Война только кончилась. Большинство писателей были бывшими фронтовиками. А после демобилизации они мало что успели написать. Да и так называемым читателям было не до их книг. Поэтому они выступали, как правило, с рассказами не о своём творчестве, а о книгах Толстого, Достоевского, Тургенева, Пушкина и т. д. Поэтам, конечно, было легче. А прозаикам, литературоведам приходилось туго. Мне был вручён довольно объёмистый список их лекций, которые могли прочитать те или иные литераторы.

Денег на этой работе я не заработал, зато познакомился со всеми харьковскими «письменниками».

Со многими из них у меня установились достаточно тёплые отношения, вне зависимости от их творчества. Должен признаться, что произведений большинства из них я никогда не читал. Но Давид Вишневский, Сергей Муратов, Александр Хазин стали для меня близкими людьми. А с Лёвой Лившицем я подружился, как говорится, на всю жизнь. Правда, этой жизни было отпущено всего 19 лет.

Моя жизнь сложилась таким образом, что я на своём опыте, на своей шкуре познал плюсы и минусы самообразования. Последние три класса школы я окончил экстерном. Да и в начальной школе больше болел, чем ходил в школу. Так что в самом начале, так сказать, на пути к познанию, освоил домашнее образование. Из четырёх лет учёбы в юридическом институте три проучился на экстернате. В театральном институте за один год сдал экзамены за три курса. Причём если режиссуру и актёрское мастерство мне зачитывали по моей работе в театре, то все теоретические дисциплины я познавал самостоятельно, и мой диплом был красного цвета. Кстати, в Харькове, куда я перевёлся на учёбу из Ташкентского института на 4-й курс вечернего отделения, занятия начинались в семь часов утра, так как все его студенты работали в театрах и вечером посещать занятия не могли. Одним словом, лишённый возможности нормального обучения, я учился всему бессистемно, что, несомненно, было большим минусом. Зато я был свободен от учёбы «под гребёнку», по утверждённой свыше схеме, стремившейся к полной нивелировке учащихся.